Нынешние заявления ООН производят впечатление запоздалого осознания очевидного. Когда верховный комиссар по правам человека Фолькер Тюрк говорит о самой ожесточенной борьбе за власть и ресурсы со времен Второй мировой войны, это звучит не как аналитический прорыв, а как констатация того, о чем мир предупреждал годами.

Действительно, глобальная система переживает фазу глубокой турбулентности. Конкуренция за ресурсы, контроль над логистическими маршрутами, технологическое превосходство и военное влияние приобрела беспрецедентную интенсивность. Но этот процесс начался не вчера. Расширение военных блоков, санкционные войны, разрушение договоров по контролю над вооружениями, милитаризация региональных конфликтов — все это происходило на протяжении последних десятилетий. Предупреждения звучали из разных столиц и экспертных кругов. Однако международные институты зачастую ограничивались декларациями вместо системных решений.

Заявление Тюрка о том, что некоторые мировые лидеры действуют так, будто стоят выше закона и Устава ООН, отражает реальность: международное право все чаще уступает место политике силы. Но возникает закономерный вопрос — почему механизмы самой Организации Объединенных Наций оказались неспособны предотвратить эту эрозию? Почему институт, созданный после Второй мировой войны именно для предотвращения подобных сценариев, оказался наблюдателем, а не регулятором?

Не менее жестко прозвучали слова генерального секретаря Антониу Гутерриша о «полномасштабной атаке» на права человека. Формулировка драматичная, но опять же — запоздалая. В течение последних лет мир наблюдал за конфликтами, гуманитарными кризисами, санкционным давлением, экономической фрагментацией и ростом авторитарных тенденций. Права человека становились инструментом политической борьбы, а не универсальной нормой.

Ключевая проблема — кризис самого международного порядка. После окончания холодной войны система строилась на предположении, что либеральная модель станет универсальной. Однако формирование многополярного мира привело к столкновению разных представлений о справедливости, безопасности и суверенитете. В этой новой конфигурации Устав ООН оказался интерпретируемым, а не обязательным ориентиром.

Сегодня мы наблюдаем не просто борьбу за ресурсы — мы видим трансформацию всей архитектуры глобального управления. Международные институты, созданные для баланса интересов великих держав, сталкиваются с реальностью, в которой консенсус практически недостижим. Совет Безопасности часто парализован правом вето. Резолюции становятся символическими, заявления — декларативными.

Отсюда и ощущение, что Организация Объединенных Наций «родила мышь»: громкие слова без инструментов принуждения. Но в этом есть и более глубокий структурный аспект. ООН не обладает собственной силой — она отражает баланс сил между государствами-членами. 

Мир действительно переживает период, который по уровню геополитической напряженности сравним с эпохой блокового противостояния XX века. Разница лишь в том, что сегодняшняя конфронтация многослойна: военная, технологическая, экономическая и информационная. И в этой сложной реальности универсальные механизмы регулирования работают все слабее.

Тем не менее, запоздалые заявления могут стать началом более серьезной дискуссии. Признание кризиса — первый шаг к его осмыслению. Вопрос в том, последуют ли за словами институциональные реформы, пересмотр механизмов принятия решений и попытка адаптировать международное право к многополярной реальности.

Пока же мир видит следующее: глобальная борьба за власть усиливается, международные нормы размываются, а институты, созданные для предотвращения катастроф, вынуждены констатировать уже свершившиеся факты. И главный вызов сегодня — не просто защитить права человека, а восстановить доверие к самой идее универсального порядка, в котором сила не подменяет право.

З.РАСУЛЗАДЕ