Война вокруг Ирана фактически завершает процессы, запущенные пандемией, и переводит глобальный кризис в более жесткую фазу. Если COVID-19 ломал экономику через остановку спроса, то нынешний конфликт бьет по самому основанию - предложению, цепочкам поставок и энергетике, заставляя мир заново выстраивать модель глобальной экономики.

Конфликт с участием США и Израиля с одной стороны и Ирана с другой напоминает экономику пандемийного времени, правда, с принципиально иным механизмом. Детализируя, речь идет уже не о временной остановке активности, а о физическом ограничении ресурсов, разрушении инфраструктуры и блокировке ключевых логистических маршрутов. На это указывают и аналитики Goldman Sachs, отмечая, что ущерб для стран Персидского залива с начала боевых действий уже превысил годовой эффект пандемии, а при сохранении блокады Ормузского пролива падение ВВП Кувейта и Катара может приблизиться к 14%, что заметно глубже ковидных провалов.

Разница между двумя кризисами становится особенно очевидной при сравнении их природы. Пандемия 2020–2021 годов была двойным шоком: спрос за годы ковида резко упал из-за локдаунов, но предложение тоже сократилось, и государства смогли быстро стабилизировать ситуацию за счет масштабной поддержки. Нынешний кризис носит иной характер, поскольку это прежде всего шок предложения, где дефицит формируется физически, и его сложнее компенсировать финансовыми мерами.

Особенно ярко нарастающая нехватка жизненно важных ресурсов проявляется в энергетике. И если во время пандемии цены на нефть падали из-за снижения спроса, а рынок захлебывался в избытке сырья, текущая ситуация зеркальная. Так, блокировка Ормузского пролива означает выпадение до 10–11 млн баррелей в сутки, и такой удар по рынку выглядит тяжелее. 

Финансовые рынки реагируют соответствующим образом. Инвесторы уже закладывают ускорение инфляции и рост бюджетных дефицитов, провоцируя давление на долговые инструменты. Убытки держателей облигаций уже сравнивают с потерями периода пандемии, а доходности американских бумаг растут на ожиданиях длительного ценового давления.

При этом центробанки оказываются в гораздо более сложной ситуации по сравнению с ситуацией шестилетней давности. Тогда ставки снижались для поддержки экономики, а нынешняя борьба с инфляцией требует их повышения, а это уже очевидное давление на экономический рост. Вследствие этого денежные власти оказались в ловушке между инфляцией и рецессией.

Экономисты International Monetary Fund и Bloomberg, включая Морис Обстфельд, уже сравнивают текущие сбои с логистическим хаосом периода локдаунов, однако подчеркивают: нынешний кризис может оказаться глубже, поскольку он затрагивает не только цепочки поставок, но и саму физическую доступность ресурсов.

Параллельно возрастает вероятность возврата к антикризисной политике. По оценке главного экономиста Asian Development Bank Альберт Парк, затяжной конфликт может вынудить страны Азии снова запускать прямые выплаты населению и масштабные программы поддержки, как это уже происходило во время пандемии.

На этом фоне конфликт перестает быть региональной проблемой и приобретая черты глобальной экономической перезагрузки. Очевидно, что инфляция начинает выполнять ту же функцию, что и в постковидный период - обесценивать накопленные долги, а высокие цены на сырье ускоряют перераспределение ресурсов и меняют структуру мировой экономики.

Дорогая нефть делает альтернативную энергетику экономически более привлекательной, а нестабильность традиционных маршрутов стимулирует инвестиции в новые транспортные коридоры. Одновременно усиливается роль государства. Как и во время пандемии, расширяются механизмы контроля над ценами, капиталом и распределением ресурсов, хотя в обычной ситуации такие меры встретили бы сопротивление рынков.

Отдельный эффект, по мнению аналитиков, связан с перераспределением капитала. Прямо сейчас искусственное усиление кризиса вытесняет компании, зависимые от дешевых денег, и направляет ресурсы в оборонный сектор, энергетику и технологии. И в этом смысле война становится инструментом жесткой структурной перестройки.

Как уже говорилось выше, ключевым элементом перезагрузки глобального хозяйства остается инфляция. Растущие цены продолжают снижать реальную стоимость государственного долга, позволяя странам обслуживать обязательства обесцененными деньгами. В то же время отрицательные реальные ставки перераспределяют ресурсы от держателей сбережений в пользу бюджетов, фактически скрытно закрывая дефициты.

Отдельный слой кризиса формируется вокруг самого Ирана. Если пандемия усилила давление санкций, но не привела к обвалу, то война уже оказывает системное воздействие. Курс риала опускался до уровней около 1,1 млн за доллар, а при дальнейшем обострении допускаются значения 2–2,5 млн. По оценкам Всемирного банка, экономика страны может сократиться на 2,8% в 2026 году на фоне инфляции 40–50%.

На этом фоне усиливаются и глобальные риски. World Health Organization уже выразила обеспокоенность угрозой ядерной катастрофы, и здесь возникает тревожная параллель с пандемией: как вирус не знал границ, так и радиация не ограничивается географией. По некоторым данным, прямо сейчас выстраивается база для повторения пандемийной модели, когда безопасность начинает использоваться как основание для расширения режимов чрезвычайного управления. И если в 2020 году символом эпохи стали медицинские маски, то теперь метафорой новой реальности могут послужить дозиметры.

Показательно, что первые шаги в этом направлении уже предпринимаются на национальном уровне. В частности, Азербайджан официально утвердил правила поведения населения при радиационной угрозе, фактически признавая новый уровень рисков.

В итоге война в Иране повторяет экономические эффекты пандемии, а усиливает их, переводя кризис в более жесткую и долгосрочную фазу. Если COVID-19 временно остановил экономику, то нынешний конфликт меняет ее структуру, делая инфляцию, дефицит ресурсов и государственное вмешательство ключевыми элементами перезагрузки. 

Т.САМОЙЛОВА