В современном мире политика все чаще утрачивает способность к стратегическому мышлению. То, что еще недавно называлось проектом будущего, теперь подменяется реакцией на события, а управление — администрированием кризисов. Политические решения принимаются не исходя из ясного понимания направления развития, а в режиме постоянного ответа на внешние и внутренние вызовы. В такой ситуации страх постепенно занимает место идеологии и становится главным инструментом власти.

Когда система теряет внутренний ресурс роста, она перестает действовать по собственной экономической логике. Капитализм, утратив способность воспроизводить себя через инновации, производство и социальную мобильность, неизбежно переходит в иную историческую стадию. Экономика перестает быть пространством конкуренции и обмена и превращается в механизм давления. Политика же смещает фокус с формирования будущего на удержание настоящего и блокирование любых попыток его изменения.

Именно на этом этапе возникает агрессивный империализм. Он появляется не в момент уверенности и силы, а в точке структурного истощения системы. Государство, утратившее возможность расширяться изнутри, начинает выносить давление вовне. Санкции, финансовые ограничения, политическое вмешательство и управление внутренними конфликтами других стран становятся нормой. Агрессия в этих условиях — не случайность и не отклонение, а способ самосохранения.

Показательным примером такой логики является ситуация вокруг Венесуэлы. Речь идет не о частном региональном конфликте и не об исключении из правил, а о наглядной модели функционирования агрессивного империализма. Значение Венесуэлы заключается не столько в ее внутренних политических противоречиях, сколько в отказе полностью подчинить свои суверенные решения внешним экономическим и геополитическим ожиданиям. Именно этот отказ и превращает государство в объект давления.

Реакция на подобное несоответствие заранее предсказуема. Экономическое давление подменяет диалог, санкции — конкуренцию, а легитимность власти начинает определяться извне. Целью становится не столько классическая смена режима, сколько навязывание структурного послушания — изменение экономического и политического поведения государства в интересах внешних сил. Суверенитет при этом формально сохраняется, но по существу оказывается выхолощенным.

Принципиально важно понимать, что подобное давление рождается не из идеологической уверенности, а из стратегической неуверенности. Соединенные Штаты в этой логике выступают не как система, предлагающая миру привлекательную модель будущего, а как система, устанавливающая пределы допустимого. Посыл заключается не в призыве следовать определенному пути развития, а в предупреждении о недопустимости отклонений от существующего порядка. Это и есть ключевая черта позднего империализма: внешняя наступательность сочетается с внутренним страхом перед изменениями.

В этом смысле Венесуэла — не колония в классическом понимании, а испытательное поле. Здесь отрабатываются механизмы давления, изоляции и принуждения, которые затем нормализуются и применяются в других случаях. Речь идет не о расширении, а о сдерживании; не об интеграции, а о демонстрации. Агрессивный империализм наиболее отчетливо проявляет себя не там, где он завоевывает, а там, где он стремится не допустить появления альтернатив.

Рафик АЛИЕВ,директор Центра исламоведческих исследований «Иршад»,профессор, доктор философских наук