Мировая политика все чаще приобретает черты закрытого клуба, где несколько государств не просто влияют на процессы, а фактически присваивают себе право определять допустимые и недопустимые формы суверенитета для остальных. Ближний Восток в этом смысле стал не ареной переговоров, а полигоном, на котором отрабатывается новая модель глобального диктата. Последние события вокруг возможных договоренностей США с Ираном лишь подтверждают эту тенденцию.

Вылет спецпосланника президента США Дональда Трампа Стивена Уиткоффа в Израиль с "предложениями для Ирана", которые в Тель-Авиве уже называют "историческим шансом", наглядно демонстрирует, кто сегодня считает себя уполномоченным формулировать условия мира и войны. Характерно, что сами предложения адресованы Ирану, но обсуждаются в первую очередь с израильским руководством, как будто именно Израиль является главным арбитром и конечным получателем политических дивидендов от будущего соглашения.

Само выражение "исторический шанс", активно продвигаемое израильскими источниками в силовых структурах, заслуживает особого внимания. Под этим термином понимается либо военное свержение иранских властей, либо заключение масштабного соглашения, которое должно радикально изменить баланс сил на Ближнем Востоке. В том и другом случае речь идет не о безопасности региона, а о перераспределении влияния в пользу узкого круга игроков. Причем решение о допустимости того или иного сценария, как следует из заявлений израильских официальных лиц, принимается вовсе не коллективно и не в рамках международных институтов.

Израильская сторона заранее обозначает набор условий, без которых любое соглашение с Ираном объявляется неприемлемым. Эти требования подаются как универсальная формула региональной безопасности, хотя, по сути, представляют собой односторонний ультиматум. Вопрос здесь даже не в содержании этих условий, а в принципе: какое право имеет одно государство диктовать другому пределы его научного, технологического и оборонного развития, особенно если оно само не является участником международных договоров по ядерному нераспространению в полном объеме и традиционно избегает международного контроля?

Израильская логика строится на утверждении, что любое соглашение, ограниченное лишь ядерной программой Ирана, будет "слабым и опасным". Таким образом, предмет переговоров искусственно расширяется до ракетных программ и региональной политики Тегерана. Фактически Ирану предлагается не просто пересмотреть отдельные аспекты своей безопасности, а отказаться от самостоятельной внешнеполитической роли. Это уже не диалог и не компромисс, а попытка структурного подчинения.

При этом израильские чиновники не скрывают опасений, что американская сторона может не настаивать на полном прекращении обогащения урана. Но даже эта возможность рассматривается не как дипломатическая проблема, а как повод вернуться к военному сценарию. Иными словами, сам факт переговоров воспринимается лишь как инструмент давления, а не как альтернатива силе. Такой подход разрушает саму идею дипломатии как способа предотвращения войны.

Особое внимание привлекает роль США в этом процессе. Формально Вашингтон выступает посредником, однако на практике он выдвигает собственные условия, совпадающие с израильскими интересами, и оставляет за собой право в любой момент сменить переговорный формат на силовой. Это создает парадоксальную ситуацию: страна, претендующая на статус глобального миротворца, одновременно сохраняет за собой опцию нанесения удара и открыто рассматривает ее как рабочий сценарий.

Иран демонстрирует готовность к частичным уступкам, напоминая о модели соглашения 2015 года. Однако даже в этом случае Тегеран старается сохранить принципиальную позицию, отказываясь вывозить все ядерные запасы за границу. Это не жест упрямства, а попытка сохранить минимальный суверенный контроль над собственной безопасностью.

Заявления иранских официальных лиц о том, что переговоры с США с целью избежать войны не означают капитуляции, выглядят особенно показательно. Они свидетельствуют о том, что Тегеран прекрасно понимает асимметрию давления, но не готов принимать навязанный ему образ проигравшей стороны еще до начала диалога. Однако возникает вопрос: насколько вообще возможны равноправные переговоры, если одна сторона изначально соглашается лишь на вариант, при котором другая должна отказаться от значительной части своего суверенитета?

В более широком смысле происходящее вокруг Ирана — это отражение глобального кризиса международных правил. Израиль, опираясь на безусловную поддержку США, фактически берет на себя функцию регионального цензора, определяющего, какие государства имеют право на те или иные технологии и формы защиты. США, в свою очередь, действуют как гарант этого цензора, придавая односторонним требованиям видимость международной легитимности.

Международные институты, созданные для предотвращения подобных перекосов, остаются на периферии процесса. Ни ООН, ни профильные агентства не играют ключевой роли в формировании повестки. Решения принимаются в формате закрытых консультаций, где за столом находятся только те, кто обладает военной и экономической силой. Остальным отводится роль объектов давления или потенциальных мишеней.

Главный вопрос заключается не в том, какую форму примет возможное соглашение с Ираном, а в том, какую модель международных отношений оно закрепит. Если право диктовать условия окончательно перейдет к узкому кругу государств, действующих вне рамок коллективных механизмов, это станет опасным прецедентом далеко за пределами Ближнего Востока. Сегодня речь идет об Иране, завтра — о любом другом государстве, чья самостоятельность покажется кому-то неудобной.

З.РАСУЛЗАДЕ