Исламская Республика Иран вступила в фазу, когда каждый новый кризис перестает быть «обычным» и складывается в системную картину износа. Уже не речь о внезапном крахе или «иранском Майдане», но прежняя устойчивость режима — та основа, на которой десятилетиями держалась власть духовенства — заметно размыта.

Сигналы из Вашингтона и Тегерана указывают на парадоксальную ситуацию: ни одна из сторон не хочет войны, но обе используют угрозу конфликта как инструмент давления. Это опасная логика — игра на грани, где дипломатия становится продолжением силы другими средствами.

Заявления Дональда Трампа в январе были жесткими по форме, но осторожными по сути. Поддержка протестующих, отказ от прямых встреч с иранскими представителями, риторика о «цене», которую заплатят палачи — все это направлено одновременно и на Тегеран, и на иранскую улицу. Белый дом оставляет пространство для маневра, показывая, что дипломатическое окно все еще открыто.

Если переговоры сорвутся или будут сознательно затянуты, у США есть несколько сценариев, не всегда предполагающих масштабную войну. В Вашингтоне все чаще говорят о точечных ударах по символам силового аппарата: казармы «Басидж», инфраструктура КСИР, полицейские объекты. Логика простая: не разрушать государство, не провоцировать региональный взрыв, но показать уязвимость силового аппарата. Это «безопасный вариант»: минимальный риск для американских сил, ограниченная вероятность ответной эскалации и сильный психологический эффект внутри страны.

Американские сигналы специально противоречивы. Жесткая риторика разогревает улицу и деморализует элиту, более умеренные заявления адресованы Тегерану и побуждают его к уступкам. Это классическая стратегия контролируемой неопределенности: держать режим в постоянном выборе между плохим и еще худшим вариантом.

Даже информация о приостановке казней была подана не как факт, а как сигнал: «Мы знаем. Мы следим. Мы можем усилить давление». Для систем вроде иранской это болезненно не меньше, чем санкции.

Несмотря на масштаб недовольства, протесты сталкиваются с хронической проблемой — отсутствием общенационального лидера, способного говорить от имени большинства. Попытки Резы Пехлеви, сына последнего шаха, позиционировать себя в качестве оппозиционного лидера дают ограниченный медийный эффект, но не формируют реального центра. Его активность в соцсетях создает иллюзию влияния, но не инфраструктуру сопротивления.

Характерно, что даже в иранском Азербайджане лозунги звучали не только против режима, но и против Пехлеви. Более того, 19 организаций тюрок, курдов, арабов и белуджей заявили, что персидские элиты пытаются присвоить народное движение. Иран протестует не как единое целое, а как мозаика разных идентичностей и ожиданий.

Даже в Вашингтоне отношение к Пехлеви осторожное. Трамп заявил: «Нужно наблюдать, кто действительно выходит на авансцену». Ставка на эмигрантского лидера без внутренней опоры — рискованный сценарий. Дополнительно раздражает его призыв к американскому удару и тесные связи с Израилем. Внутренние антирежимные настроения болезненно реагируют на внешнее вмешательство.

Традиционная линия власти — объяснять протесты внешним заговором. Сегодня это частично рационально: США и Израиль не скрывают интерес к происходящему. Но нарратив больше не универсален. Редкая самокритика президента Масуда Пезешкиана, который различает мирных протестующих и мятежников, стала важным сигналом.

Ключевые центры силы — КСИР и духовное руководство во главе с Али Хаменеи — избегают признаков слабости. Для них самокритика равна потере контроля. Здесь проявляется институциональный износ режима: управляемость регионов падает, аппарат работает менее эффективно, насилие все чаще заменяет доверие.

Ключевой фактор устойчивости Ирана — деньги. КСИР, «Басидж», полиция и спецслужбы — не идеалисты, а бюрократические и силовые структуры, требующие стабильного финансирования. Лояльность покупается, а не внушается. Без средств режим остается с идеологией, но без контроля. Экономическое удушение — главная долгосрочная угроза для Ирана, опаснее уличных протестов или внешних ударов.

Дипломатическое окно пока открыто: посредничество Омана, сигналы из Тегерана, осторожные заявления Вашингтона — все указывает на возможность сделки. Но окно узкое и временное.

Режим еще не пал, но уже нестабилен. Устойчивость держится на силовом ядре, уязвимость — на экономике и отсутствии убедительного будущего нарратива для молодежи. В таких системах финальный вопрос всегда один: кто первым исчерпает ресурс — улица или власть? От этого зависит, станет ли Иран объектом крупной сделки или войдет в фазу затяжного изматывающего распада без четкого финала.

З.РАСУЛЗАДЕ